0
2689
Газета Наука Печатная версия

08.09.2020 17:32:00

Бумажный носитель. Пандемия COVID-19 не мешает научному книгоизданию

Тэги: книги, литература, научная литература


С выбором книг в сегодняшний выпуск БН все очень просто: пандемия пандемией, а книги все равно издаются. По крайней мере научные – точно!

СУДЬБА КРЕМНЕЗЕМА

Стишов С.М. Высокое давление (история
открытия).– Москва–Ижевск: Институт
компьютерных исследований, 2020. – 152 с.
20,8 х 15,2 см. Тираж 100 экз.
Эта небольшая по объему книга – замечательное исследование по истории и социологии науки. Фабула такова: «В настоящей книге описываются события 1960–1961 гг. прошлого столетия, связанные с созданием материала, позволившего объяснить загадочные детали внутреннего строения Земли. Этот материал, позднее обнаруженный в природе, полу­чил название «стишовит» в честь автора открытия». Причем автор, наверное, и не думал, что его текст – отличный пример работы, выполненный в парадигме Акторно-сетевой теории (АСТ), которую предложил современный французский социолог Бруно Латур.

В СССР и сегодня в России изучение малых групп ученых, их внутренней коммуникации, связи этих групп с внешним миром – редкая тема в науковедческих работах. Что это: нежелание, отсутствие навыка, интереса? Это сама по себе достойная тема для социолога науки. Так или иначе этот явный пробел в какой-то степени всегда компенсировала переводная литература: Джеймс.Д. Уотсон. Двойная спираль. Воспоминания об открытии структуры ДНК. / Пер. с англ. – М.: «Мир», 1969. – 152 с.; Гилберт Дж., Малкей М. Открывая ящик Пандоры: Социологический анализ высказываний ученых. / Пер. с англ. – М.: Прогресс, 1987. – 269 с.; Латур, Бруно. Пастер: Война и мир микробов. / Пер. с фр. – СПб.: Европейский университет в Санкт-Петербурге, 2015. – 316 с.

А здесь – исследование истории конкретного научного достижения (синтез необычной формы кремнезема, соответствующей температуре и давлению глубинам Земли в несколько сот километров) в конкретном научном коллективе (лаборатории Института физики высоких давлений АН СССР), конкретно – с фамилиями, психологическими характеристиками действующих лиц, с датами, с привлечением редких архивных документов. Но прежде всего, конечно, на основе собственных записей главного действующего лица – академика Сергея Михайловича Стишова.

Я не буду пересказывать все хитросплетения, научные и околонаучные (не менее, впрочем, важные, как и следовало ожидать), приведшие к этому открытию. История эта публиковалась в сокращенном варианте в журнале «Химия и жизнь» в 1991 году и в английском переводе в журнале High Pressure Research в 1995 году. «В настоящем издании публикуется оригинальная рукопись, содержащая некоторые детали, не публиковавшиеся ранее», – предупреждает автор. Вот о некоторых деталях хотелось бы сказать. Они показались мне актуальными…

Итак, поступление в 1955 году на геологический факультет МГУ им. М.В. Ломоносова. Со второго курса – исследовательская работа. «Важно подчеркнуть, что вся эта деятельность была полностью самостоятельной. Я не был лаборантом или учеником при ком-либо. Проводимая мной работа не входила ни в какие научные планы, и никто, кроме меня, не был в ней заинтересован».

Это к разговору о сегодняшнем «бесии» планирования, когда научный результат прочно ассоциируется с безукоризненно составленным бюрократическим отчетом. Тема сама по себе исторически и прагматически очень интересная: планирование науки. Жаркие дискуссии велись в СССР еще с середины 1920-х годов. И уж совсем немыслимое сегодня: «Я помню, что на четвертом курсе университета мы, студенты, настояли, чтобы в спецкурс по термодинамике был включен раздел о влиянии высоких давлений на вещество и химическое равновесие».

Окончание университета, поступление в аспирантуру, прикомандирование к Институту физики высоких давлений. И начинается цепь событий и встреч, которые обычно историки науки не берут в расчет в своих теоретических построениях. Несколько зарисовок...

Страница из лабораторного журнала
С.М. Стишова. 1961 г.
Фото из рецензируемой книги.
Секретарь директора Института геохимии АН СССР, академика А.П. Виноградова: «Анна Ильинична, дама преклонных лет, летала, как девочка, реагируя на звонки из кабинета А.П., кого-то вызывала, с кем-то соединяла и пр. Анна Ильинична играла важную роль в механизме власти А.П. По-видимому, она была уверена в его божественном происхождении и пыталась заразить своей уверенностью окружающих…»

Лаборатория в ИФВД, куда приходит молодой аспирант: «А что же остальные: шестеро механиков, инженер, техник, лаборант, наконец, сам А.А. Семерчан (руководитель лаборатории. – А.В.)? Двое ученых могли за­грузить механиков работой приблизительно на 5, ну от силы на 10% их рабочего времени. В остальное время вся команда не де­лала просто ничего, систематически, днями, неделями и месяца­ми. Впрочем, эпизодически механиков захватывала какая-нибудь эпидемия. Все делали магнитофоны, или люстры, или торшеры. Благо, материал был под рукой. В общем, люди дошли до такой степени безделья, что их естественное самоуважение начинало давать трещины. Поэтому они с жадностью старались сделать что-нибудь полезное и с большой готовностью выполняли мои просьбы…»

И, несмотря на запутанность, а часто и просто абсурдность планового управления наукой – «Главный принцип советской науки – движение стройными рядами под руководством несменяемых лидеров», – Академия наук СССР все же обеспечивала межинститутский обмен: образцы кварца для своих экспериментов аспирант Стишов брал на кафедре в МГУ; рентгеноструктурные исследования – в соседней лаборатории ИФВД; необходимые имерсионные жидкости для анализа новой фазы кремнезема – в Институте геологии рудных месторождений АН СССР; измерение микротвердости образцов – в Институте минералогии, геохимии и кристаллохимии редких элементов; обсчет полученных диаграмм – совместно с Институтом кристаллографии РАН… Сейчас под единой «крышей» Министерства науки и высшего образования РФ такое вряд ли возможно. Да еще простому аспиранту.

Спрашивается: ну и кому это интересно? Зачем это надо? Оказывается, очень даже надо! «По крайней мере Рас Хемли, молодой и очень успешно работающий сотрудник Геофизической лаборатории (Вашингтон), на мой встречный вопрос о причинах интереса к тем далеким временам ответил: «Нас интересует, как работает советская наука».

ВОЕННО-ХИМИЧЕСКАЯ ЭПОПЕЯ

Супотницкий М.В., Петров С.В., Ковтун В.А.
Химическое оружие в Первой мировой
войне.– Москва: НП ИД «Русская панорама»,
«СПСЛ», 2020. – 446 с. 22 х 14,5 см.
Тираж 1000 экз.
«По полноте и охвату представленных сведений книга носит энциклопедический характер». В издательской аннотации – ни слова преувеличения.

Историей химической войны – а именно таковой, как оказывается, следует считать Первую мировую войну – еще никто так системно не занимался. Кропотливый, детальный разбор боевых операций с использованием химического оружия (ХО) на полях Первой мировой. С точностью до килограммов отравляющих веществ (ОВ) и минут их применения! Три автора: Михаил Васильевич Супотницкий– главный специалист 27-го Научного центра МО РФ, кандидат биологических наук, Станислав Вениаминович Петров – доктор технических наук, генерал-полковник в отставке, начальник Химических войск СССР (1989–1991), начальник войск РХБ защиты (1992–2001), и Виктор Александрович Ковтун – полковник, начальник 27-го НЦ МО РФ, кандидат химических наук, – создали самый настоящий научно-технологический (техно-научный) триллер. Или, лучше сказать, документальную эпопею. Причем доскональный анализ архивных источников – важный сам по себе; около 250 библиографических ссылок, – нужен авторам прежде всего для того, чтобы реконструировать изменение стратегии и тактики ведения боевых действий как функции от научно-технологических факторов.

Первую мировую часто называют «войной моторов». В начале войны у Франции, например, было 110 грузовиков, 50 тракторов и 132 аэроплана. А в 1918 году французский парк грузовиков составил 70 тыс. единиц и 12 тыс. аэропланов! Добавьте к этому 100 тыс. грузовиков британской и американской армий. К концу войны родилось даже крылатое выражение: «Победа союзников над Германией – это победа грузовика над паровозом» (Иголкин А.А. Источники энергии – экономическая история (до начала ХХ века). – М.: Ин-т росс. ист. РАН, 2001. – 212 с.). И лишь мимолетно, вскользь упоминается всегда о другой стороне этой мировой бойни – соревновании воюющих держав в создании отравляющих веществ (ОВ) и способов их эффективного применения.

Но вот оказывается, что с не меньшим основанием можно считать, что это была победа химической науки и химической технологии союзников. А ведь летом 1914 года никто не мог даже предположить, что так все обернется. «Русских офицеров беспокоила не сама война, а возможность ее быстрого окончания, что могло бы помешать получить «хотя бы Анну 4-й степени». Армии, вступившие в войну в 1914 году, по своему составу и вооружению в основном были массой пехоты, представлявшей собой однообразно организованные и однообразно вооруженные единицы. Пехотный полк имел на своем вооружении всего 6–8 громоздких пулеметов, шесть телефонных аппаратов и 18 км кабеля. Этим и исчерпывался весь технический арсенал пехоты. Недостаточность телефонного имущества вытекала из убеждения в том, что телефон непригоден как средство связи в бою, команды проще отдавать голосом. Почти 44 года мирного сосуществования европейских государств и колониальные войны не стимулировали развитие артиллерии».

Тем более интересно проследить, как эти начальные и граничные условия – очень быстро! – изменились под влиянием появления ХО. Чему, собственно, и посвящена книга «Химическое оружие в Первой мировой войне».

«Газопуск под Ипром 22 апреля 1915 г. показал большие возможности химического оружия, его применение стало не­отъемлемым тактическим приемом в наступлении на подготовленную полосу обороны. В 1915–1916 гг. применение химического оружия для преодоления первой линии обороны противника изменило построение боевых порядков путем их рассредоточения и переноса в глубину полосы обороны. Менялся и подход к выбору ОВ. Химическая война началась с использования инкапаситантов (бромацетон, бромметилкетон и др.) и малотоксичных удушающих ОВ – хлора или брома, постепенно приняла крайнюю форму, подразумевающую уничтожение противника ОВ смер­тельного действия. Масштабы применения химического оружия значи­тельно возросли – от разовых газопусков до включения в артиллерийские парки 30–80% химических снарядов различного тактического назначе­ния. Газобаллонные пуски не оправдали своими результатами сложности их подготовки и концу 1916 г. утратили свое значение. Применение же 50% и более химических снарядов считалось залогом успешности подавления обороны противника. В этом случае достигалась тактическая и оперативная внезапность. «Газовые прямоугольники» создавались на площадях в десятки квадратных километров, «ипритные желтые пространства» неделями занимали сотни квадратных километров территории противника».

(Пояснение из «Терминологического словаря», которым авторы очень благоразумно снабдили книгу: «Инкапаситанты – группы ОВ, временно (от нескольких часов до нескольких суток) выводящих из строя живую силу противника. У человека вызывают психические или физиче­ские отклонения, которые препятствуют выполнению поставленных задач. Смертельное действие для инкапаситантов нехарактерно. Выводящие из строя дозы примерно в 500–2000 раз ниже смертельных».)

Пример использования противогазовых масок
с однослойным патроном образца 28/8. 1915 г.
Фото из рецензируемой книги.

Лавина мало или вовсе неизвестной информации! Поэтому приведу только оглавление книги «Химическое оружие в Первой мировой войне». Оно само по себе интригует и говорит о многом: «Довоенные представления о химическом оружии и предстоящей войне», «Первый опыт применения химического оружия в кампании 1915 г.», «Изменение характера химической войны в 1916 г. – от инкапаситации к истреблению противника», «Химическая война в 1917 г. – обретение опыта», «Последний год – война становится химической», «Развитие огнеметного вооружения» (нигде раньше я не читал такого полного обзора, фактически – книга в книге! – А.В.), «Если бы война продолжилась в 1919 г.»…

В итоге: «Всего за годы Первой мировой войны применено 125 тыс. т различных ОВ. В боевых условиях проверена поражающая эффективность 45 химических веществ. Только Германия произвела 76 тыс. т ОВ и снарядила ими 34 млн шт. снарядов. Абсолютное число потерь американской армии от ОВ составило 70 752 человека, или 27% общих потерь, составивших 258 752 человека». И тем не менее союзники «перехимичили» Германию.

Но что же все-таки было бы, если бы война продолжилась еще несколько месяцев? «По образному описанию начальника Военно-химического управле­ния РККА Я.М. Фишмана, сделанного им через 10 лет после окончания войны, «если бы война продолжалась еще лишь 6–8 месяцев, на поля битвы были бы выброшены (особенно американцами) фантастические количества иприта. На сотни километров в глубину тыл был бы отравлен, и на пораженной ипритом территории воинские части напрасно ис­кали бы чистого от газа уголка, где можно было бы снять маски и утолить жажду и голод».

УЧЕНЬЕ И СВЕТ

Фандо Р.А. Народные университеты
Российской империи: от популяризации
к организации науки – М.: Янус-К, 2020. – 344 с.
илл. 24,3 х 17 см. Тираж 500 экз.
Монография кандидата биологических наук, ученого секретаря Института истории естествознания и техники им. С.И. Вавилова РАН Романа Алексеевича Фандо продолжает его предыдущую работу, посвященную Московскому городскому народному университету (МГНУ) – Университету им. А.Л. Шанявского (Фандо Р.А. Университет им. А.Л. Шанявского на фоне смены эпох. – М.: 2018). Но от книги об Университете А.Л. Шанявского новая отличается существенно: кроме МГНУ в монографии подробно рассмотрено становление Томского городского народного университета им. П.И. Макушина, Нижегородского городского народного университета и Народного университета им. Л.И. Лутугина (Петроград). «Выбор этих университетов обусловлен тем, что они были наиболее известными и крупными в России, создавались не как лектории, а как высшие учебные заведения, имели относительно постоянный состав слушателей».

Не менее интересно оказалось проследить, как традиции народных университетов «проросли» в советской высшей школе и в эмиграции: «…обращение к истории негосударственного высшего образования дореволюционной России стало актуальным в связи с широким распространением частных вузов в настоящее время». Увы, в последние несколько лет в РФ наметилась обратная тенденция – массовое закрытие частных вузов…

А в начале ХХ в. «негосударственное образование в 1900–1917 гг. по темпам роста и возросшему интересу со стороны населения стало опережать систему правительственного высшего образования – за период с 1899 по 1917 г. в России были открыты 22 общественных вуза и только 7 государственных». И при этом – цветущее разнообразие форм: курсы, народные университеты, вольные школы...

На мой взгляд, один из самых важных сюжетов книги – как раз борьба за нарратив, за институализацию, за официальное признание этой формы образовательной деятельности. (Этому посвящена глава «Организационное устройство, профессорско-преподавательский и студенческий состав народных университетов».) В лучших своих проявлениях народные университеты были именно образовательными учреждениями высшего образования (по крайней мере стремились к этому статусу). Например, один из профессоров университета, выдающийся русский химик А.Е. Чичибабин видел важнейшее предназначение высшей школы именно в подготовке научных кадров: «Чем больше людей, занимающихся наукой, выходит из учебного заведения, тем более полезных деятелей, даже в чисто практической жизни, дает оно; и наоборот, учебное заведение, не дающее деятелей чистой науки, не заслуживает названия высшего учебного заведения, это в лучшем случае хорошая школа ремесленников, способных исполнять заданное им дело, но неспособных его усовершенствовать».

Лаборатория экспериментальной зоологии
Университета им. А.Л. Шанявского. Крайний
справа – Н.К. Кольцов. Источник АРАН.Ф. 450.
Оп. 4. Д. 85. Л. 8.
Фото из рецензируемой книги.
Пересказывать, даже в форме синопсиса, досконально реконструированную Р.А. Фандо историю четырех ведущих народных университетов Российской империи не имеет смысла. (О деталировке такой реконструкции говорит, например, такой факт: в книге приведены даже цены на обеды в столовой университета им. А.Л. Шанявского.) Меня больше всего поразила фундаментальность университетских программ. Прежде всего это относится к университету Шанявского. Там были созданы и выдавали первоклассную научную продукцию научные школы по биологии, кристаллографии, физике, политэкономии, юриспруденции… В качестве примера – тема одной из лекций: «О зависимости русского национального характера от природных условий страны» (В.М. Хвостов)».

Или вот не менее интересное исследование Земенгофа М.Ф. (1913): Согласно статистическим данным, убийства в деревнях составили 6,32% от общего числа преступлений, в городах – 2,92%, в столицах – 2,89%, кражи: 21,75% – в деревнях, 42,35% – в городах, 52,67% – в столицах, телесные повреждения: 21,07% – в деревнях, 9,28% – в городах, 6,25% – в столицах. Таким образом, от деревни к городу изменяется качественная характеристика преступности: от более «тяжелых» форм в сельской местности к более «легким» – преступления против личности, превалирующие в селе, заменяются в городе на преступления против собственности. «Город трансформирует преступность в сторону личной безопасности».

С этим и сегодня не поспоришь.


Оставлять комментарии могут только авторизованные пользователи.

Вам необходимо Войти или Зарегистрироваться

комментарии(0)


Вы можете оставить комментарии.


Комментарии отключены - материал старше 3 дней

Читайте также


Другие новости

Загрузка...