0
5818
Газета Главная тема Печатная версия

25.03.2020 20:30:05

А главная тема – чеснок

Стихотворные рецепты блюд Александра Тимофеевского отнюдь не умозрительные, их вполне можно использовать как руководство к действию

Тэги: поэзия, кулинария, живопись, графика, рецепты, пушкин, союзмультфильм, мультипликация


Александр Тимофеевский (в центре) на вручении премии «НГ» «Нонконформизм» (2015). Фото Павла Сарычева

Писать про такую книгу, как «Кулинария эпохи застолья» во время Великого поста – верная душеспасительная идея. Захватывающие образы еды послужат проверкой православных на выдержку. Зато на Пасху можно будет разговеться на полную катушку. Особенно с замечательной книгой Александра Тимофеевского. Книга эта, можно сказать с уверенностью, достойно продолжает кулинарные традиции мировой и русской литературы – воспевания еды и напитков в стихах и прозе. Тут можно вспомнить пиршества в романе Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль», где, правда, воображение было поражено не поварскими изысками, а количеством и разнообразием поглощаемой снеди. Неизменно лезет в голову «Приглашение к обеду» Державина («Шекснинска стерлядь золотая,/ Каймак и борщ уже стоят;/ В графинах вина, пунш, блистая То льдом, то искрами, манят»), классика Пушкина: из письма к Соболевскому «У Гальяни иль Кольони/ Закажи себе в Твери/ С пармазаном макарони,/ Да яичницу свари», и, конечно, из «Онегина»: «Пред ним roast-beef окровавленный,/ И трюфли, роскошь юных лет».

В общем, примеров можно приводить много. Вот многие сближают поэзию с кино – по общности принципа подбора, длительности и чередования кадров/образов. Но все-таки поэзию больше хочется ассоциировать с кухней – с феерией изощренных рецептов и вкусов. Ну, вот, скажем, читает человек: «Духовной жаждою томим,/ В пустыне мрачной я влачился», и тут же все у него внутри отвердевает, иссушается, исходит горькой слезой, а стоит лишь прочесть про «шекснинску стерлядь», представить, как она вольготно разлеглась на блюде, во всем существе откуда-то рождается небывалая радость, бодрость, свет. Невозможно не помянуть тут также чудесную «Книгу о вкусной и нездоровой пище» Михаила Генделева, в которой рецепты звучат примерно так: «Ловят, значит, осьминога, а потом, удалив чернильницу, долго шлепают октопуса о прибрежный камень. Поначалу я думал, что это головонога за что-то наказывают, но, как оказалось, просто отбивают. То ли для мягкости, то ли изгоняя вредный привкус, то ли из предрассудка. Далее головонога или коптят, что в домашних условиях Петах-Тиквы хотя и теоретически невыполнимо, зато изумительно канает под пивко».

Александр Тимофеевский.
Кулинария эпохи застолья /
Ил. В.Н. Зуйкова– СПб: Вита
Нова, 2020. – 136 с.
Новая книга Александра Тимофеевского – вещь в доме полезная, потому что являет собой «три в одном». Во-первых, читая ее, наслаждаешься прекрасной поэзией, наследующей традициям русской классики: «Мы живы, а глядишь – помрем,/ Свободе гимн не допиликав,/ Наш август смотрит сентябрем,/ Как некогда сказал Языков./ Что делать, раз такой расклад,/ Раз не укрыться от судьбины?/ Не приготовить ли оршад/ Или наливку из рябины?/ Оршад – из миндаля питье,/ Я это, братцы, помню четко,/ А для того, кто не дите, / Нужна рябиновая водка». Во-вторых, стихотворные рецепты блюд – а основная часть книги построена именно как кулинарная – отнюдь не умозрительные, их вполне можно использовать как руководство к действию. Но не нудное, а веселое и задорное, потому что поэтике Тимофеевского свойственны легкость, озорство и игра. Скажем, в рецепте «Паштет (Л`амур ля политик)», позаимствовав строки из известного стихотворения Евгения Винокурова, автор дает шутливую сноску: «Автор признается, что наблюдение, касающееся телодвижений влюбленной женщины, он позаимствовал у мэтра отечественной поэзии». А по прочтении рецепта «Салат из авокадо» выясняется, что «авокады» никакой не надо: «Вот и все, а насчет авокады/ Вайль ошибся, а Генис – чудак,/ Авокады, пожалуй, не надо,/ Наш салат будет вкусен и так». И, в-третьих (пока про это третье не забыли!), книга «Кулинария эпохи застолья» – предмет эстетического наслаждения, почти художественный альбом, ведь она оформлена изысканной графикой художника-мультипликатора, иллюстратора Владимира Зуйкова. Что первым бросается в глаза в ней, так это конгениальные тексты – легкость, фантазия, озорство, эротизм, стимулирующие в сознании все мыслимые гедонистические и эпикурейские фибры. В общем, скажем честно, по прочтении книги ряд блюд захотелось приготовить. Например, «Азу» («Люблю азу в начале мая!/ В горячий жир его кладем,/ Как бы резвяся и играя,/ Азу фырчит и брызжет в нем»), «Спаржа в сухарной подливке» («Я как-то стал грубей и старше,/ Не прочь соседу съездить в рожу,/ Лишь ты, божественная спаржа,/ Меня вдруг сделаешь моложе»), «Борщ» («Ведь борщ – это, братцы, поэма,/ Где можно прочесть между строк,/ Что мясо – не главная тема,/ А главная тема – чеснок!»), и в особенности «Буйабес а-ля марсель» («Седина, как положено, – в голову,/ А в ребро, как обещано, – бес./ По Марселю побегать бы голому/ И попробовать суп буйабес Где Марсель, там экзотика, готика,/ Провансальский таинственный край…/ Bui-a-besso – сплошная эротика,/ Означает: «вари и кончай»). А последний рецепт при готовке можно даже исполнять в ритме шансона.

Но и это еще не все. В книге три раздела. Первый – «рецепты» (о них мы сказали достаточно). Но есть и еще два – «Случаи» и «Пародии». «Пародии» отчасти перекликаются с основным разделом (скажем, «Люблю азу в начале мая!..» – можно было бы поместить и в «пародии»).

Но в книжке есть ведь еще и «Случаи». Это прозаические фрагменты, байки, анекдоты. Например, рассказ о том, как автор (или лирический герой) читал вслух стихи Маяковского – «…любовная лодка разбилась о быт». Девушка не узнала классику, обиделась, рыдала:

«– Ты меня разлюбил. Твоя любовь разбилась о быт…

– Дура, – сказал я, – эти стихи написал не я, а совсем другой поэт».

Или история про другую девушку. Она захотела танцевать в электричке.

«Я отвечаю:

– Танцуй!

Она:

– Мне тесно!

Я говорю:

– Нет проблем!

«Авокады, пожалуй, не надо, наш салат будет
вкусен и так». Иллюстрация из книги
Встал и поставленным левитановским голосом стал читать:

Прощай, немытая Россия,

Страна рабов, страна господ,

И вы, мундиры голубые,

И ты, послушный им народ.

Быть может, за хребтом

Кавказа

Сокроюсь от твоих пашей,

От их всевидящего глаза,

От их всеслышащих ушей.

Вокруг нас стало образовываться пустое пространство. Пассажиры догадались, что я гоню антисоветчину. Бедняги, они боялись попасть в историю. Постепенно все слиняли в другой вагон. Осталась только наша компания. А мы с Иркой стали танцевать джигу».

Было это, как нетрудно догадаться, еще при большевиках, и было, в общем, рискованно. Недаром Тимофеевский так заканчивает этот «случай»: «Теперь скажите, есть ли в мире еще одна такая страна, где бы стихи на протяжении 170 лет воспринимались как запретные?

Они и сейчас кажутся диссидентскими. Правда, нас теперь в насмешку называют господами, но все равно:

Прощай, немытая Россия,

Страна рабов,

страна рабов…»

А вот более веселая история. Про детского писателя Гену (Тимофеевский не называет его фамилию, не станем и мы):

«…Кроме того, он был великий алкаш и поддавал с артистами, футболистами, хоккеистами, массажистами, аферистами и пр., короче, не было такой социальной группы, с которой бы он не поддавал.

Утром мы проснулись под звуки Моцарта и ходили, нелепые, из комнаты в комнату, натыкаясь друг на друга. Пельмени серые и застывшие в жиру, как оплывшие свечи, вызывали тошнотворное чувство.

Дверь в туалет была открыта. Я увидел Гену. Он стаял на коленях перед унитазом, ловил свое отражение в воде и брился.

– Что ты делаешь, – сказал, – ведь зеркало есть.

– Недостоин, – буркнул Гена».

Потрясающее, согласитесь, чувство прекрасного и великого у неназванного по фамилии Гены.

И потрясающая и вкусная (во всех смыслах) книга получилась у Александра Тимофеевского.


Оставлять комментарии могут только авторизованные пользователи.

Вам необходимо Войти или Зарегистрироваться

комментарии(0)


Вы можете оставить комментарии.


Комментарии отключены - материал старше 3 дней

Читайте также